Жизнь одного человека дороже всяких реформ

[impromptu]

По причине гриппа в голове ничего собственного пока написать не могу, но буду давать полезные советы,  мученица и альтруистка. 
Вот когда вам плохо, не читайте то, что написано в 20 веке и особенно недавно, типа Духлесс  Минаева - стошнит вас, и был у вас грипп только в голове, а после чтения превратится еще и в желудочный. У вас разовьется мизантропия. И новостей не слушайте ни в какокй стране, пока не поправитесь. И газет не читайте. Цинизм разовьется, желчь пойдет разливаться по организму, цвет лица испортится, нам это совершенно не нужно. Принимайте Найквилл, потому что туда от души положили каких-то правильных добавок, от которых тащишься, и читайте великих русских юристов времени царизма - Кони и Плевако. И будет вам счастье. Один обвинитель, а другой - защитник. Разницу, между прочим, обывателю вроде меня уловить трудно, настолько они вникали в проблемы подсудимых и настолько их им было жалко.  Как писали и как говорили по- русски. И, Господи меня прости, ну до чего же были вегетарианские времена тогда. Что утащила из их речей, и о книгах о них, прилеплю курсивом.
Вот утащила из описания Анатолием  Федоровичем  Кони (1844 - 1927)  дела об утоплении крестьянки Емельяновой, описывает он разлучницу Аграфену, из-за которой совершилось собственно преступление, а именно утопление мужем жены Лукерьи:  

Затем выступает Аграфена Сурина. Вы ее видели и слышали: вы можете относиться к ней не с симпатией, но вы не откажете ей в одном: она бойка и даже здесь за словом в карман не лезет, не может удержать улыбки, споря с подсудимым, она, очевидно, очень живого, веселого характера, энергическая, своего не уступит даром, у нее черные глаза, румяные щеки, черные волосы. Это совсем другой тип, другой темперамент. 

Вот такие-то три лица сводятся судьбою вместе. Конечно, и природа, 
иобстановка указывают, что Егор должен скорее сойтись с Аграфеною;
 сильный всегда влечется к сильному, энергическая натура сторонится 
от всего вялого и слишком тихого. Егор женится, однако, на Лукерье.
 И вот он вступает в брак с Лукерьею, которая, вероятно, иначе ему 
не могла принадлежать; но первые порывы страсти прошли, он охлаждается,
 а затем начинается обычная жизнь, жена его приходит к ночи, тихая, 
покорная, молчаливая...
 Разве это ему нужно с его живым характером, с его страстною натурою,
 испытавшею житье с Аграфеною?

В общем, читается, как детектив, точно так же, как и дело игуменьи Митрофании-

 да оно, собственно, так и есть, это детективы того времени.Игумеья Митрофания
 совершила подлог совершенно не из соображений личного обогащения, а создавая 
общины сестр милосердия 
в Москве, Петербурге, и Псковской губернии.











Казалось бы, что дочь наместника Кавказа, фрейлина высочайшего двора,
баронесса Прасковья Григорьевна Розен, в монашестве Митрофания, стоя во
главе различных духовных и благотворительных учреждений, имея связи на
самых вершинах русского общества, проживая во время частых приездов своих
в Петербург в Николаевском дворце и появляясь на улицах в карете с красным
придворным лакеем, по-видимому, могла стоять вне подозрений в совершении
подлога векселей.


Но таки все мы не безгрешны. Урожденная баронессса написала 
на огромную сумму поддельных векселей на имя разнообразнейших
 купцов, которые не были урождения аристократического, но 
читать и считать умели хорошо. Не для себя, а для правого дела:
Самые ее преступления — мошенническое присвоение денег и вещей 
Медынцевой, подлог завещания богатого скопца Солодовникова и 
векселей Лебедева, — несмот­ря на всю предосудительность ее
 образа действий, не содержали, однако, в себе элемента личной
 корысти, а являлись результатом страстного и неразборчивого 
на средства желания ее поддержать, укрепить и расширить 
созданную ею трудовую религиозную общину и не дать ей обратиться
 в праздную и тунеядную обитель. Мастерские, ремесленные и 
художественные, разведение шелковичных червей, приют для сирот, 
школа и больница для приходящих, устроенных настоятельницей 
Серпуховской Владычно-Покровской общины были в то время 
отрадным нововведением в область черствого и бесцельного 
аскетизма «христовых невест».
Я так понимаю, что на время следствия игуменью, подписавшую на около
30 тысяч рублей поддельных документов (немало по тем временам, надо 
сказать) было куда-то сажать, так сказать, изолировать.
 
Когда Русинов окончил первый ее допрос и настало время принятия меры
пресечения против уклонения от суда и следствия, мы с ним решили оставить
ее ввиду не особенно значительной суммы могущего быть предъявленным
гражданского иска под домашним арестом, предложив ей для этого
переселиться в Новодевичий женский монастырь.
   Против этого она протестовала самым горячим образом.
   "Я умоляю вас, - сказала она, - не делать этого: этого я не перенесу!
Быть под началом другой игуменьи - для меня ужасно! Вы себе представить не
можете, что мне придется вынести и какие незаметные для посторонних, но
тяжкие оскорбления проглотить. Тюрьма будет гораздо лучше!.."
В тюрьму ее, конечно, не потащили, но поселили в гостинице.


Когда наступило жаркое лето 1873 года, Митрофания стала чувствовать
себя очень дурно в душной гостинице в одном из самых оживленных и шумных
мест Петербурга.
   Повторение ее допроса предвиделось не очень скоро, и я, по соглашению
со следователем, решился удовлетворить ее просьбу и отпустить ее на
богомолье в Тихвин, а затем, если позволит время и ход следствия, то и на
Валаам. Поездка в Тихвин значительно укрепила ее и вызвала с ее стороны в
письме ко мне выражение неподдельной признательности за "утешение в
горьком положении".
а потом приговорили, наконец
Да, виновна», — определи присяжные заседатели. «Игуменью Серпуховского Владычного монастыря Митрофанию... 
лишив всех лично и по состоянию ей присвоенных прав и преимуществ, сослать в Енисейскую губернию с 
запрещением выезда в течение 3 лет из места ссылки и в течение 11 лет в другие губернии»,— гласил суровый 
приговор суда.
Ни в какую Сибирь матушка Митрофания, в миру баронесса Розен, разумеется, не поехала. «Высочайшие» покровители 
определили бывшей фрейлине государыни императрицы «ссылку» почти курортную и в каюте первого класса отправили
 ее на одном из самых комфортабельных по тем временам пароходов по Волге до Царицына (ныне Волгоград), а оттуда —
 в Ставрополь, в тамошний ­Иоанно-Мариинский женский монастырь. В благодатном Прикавказье матушка долго не 
задержалась и вскоре переехала в Ладинский женский монастырь в не менее благодатной Полтавщине, а оттуда — 
в Дальне-Давыдовскую обитель Нижегородской губернии, в Усманский монастырь на Тамбовщине.
В отличие от прокурора Кони, Плевако Федор Никифорович (1843 - 1908), был адвокатом. Он выигрывал практически все судебные дела- 
талантливый, артистичный , с фантастическим чувством юмора и обаянием (чуть не сказала "харизмой", но так и грипп в голове в желудочный
может перейти. Не буду. Именно ему, великому гуманисту, принадлежит фраза "Жизнь одного человека дороже всяких реформ" - спорная, на 
мой взгляд.Афоризмы и шутки, приписываемые Плевако, бесчисленны. Цитировать не буду. Он защищал рабочих, вышедших на забастовки,
убийц, проворовавшихся священников (но почему-то отказался защищать Соню Золотую Ручку).
О деле о защите старушки, укравшей чайник:





В деле о старушке, укравшей чайник, прокурор, желая заранее парализовать эффект защитительной речи Плевако, сам высказал все
 возможное в пользу обвиняемой (сама она бедная, кража пустяковая, жалко старушку), но подчеркнул, что собственность священна, 
нельзя посягать на нее, ибо ею держится все благоустройство страны, «и если позволить людям не считаться с ней, страна погибнет». 
Поднялся Плевако: «Много бед, много испытаний пришлось претерпеть России за ее больше чем тысячелетнее существование. Печенеги 
терзали ее, половцы, татары, поляки. Двунадесять языков обрушились на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только 
крепла и росла от испытаний. Но теперь, теперь... Старушка украла жестяной чайник ценою в 30 копеек. Этого Россия уж, конечно, не 
выдержит, от этого она погибнет». Старушку оправдали.
О деле об убиеннии мужиком бабы, которая ему действовала на нервы, жены то есть:
15 лет несправедливой попреки. 
Был в России, еше в давние времена, знаменитый адвакат Плевако, который выигрывал почти все судебные тяжбы. И вот однажды попало к нему дело по поводу убийства одним мужиком своей бабы. На суд Плевако пришел как обычно, спокойный и уверенный в успехе, причeм безо всяких бумаг и шпаргалок. И вот, когда дошла очередь до защиты, Плевако встал и произнес:
- Господа присяжные заседатели! 
В зале начал стихать шум. Плевако опять:
- Господа присяжные заседатели!
В зале наступила мертвая тишина. Адвокат снова:
- Господа присяжные заседатели!
В зале прошел небольшой шорох, но речь не начиналась. Опять:
- Господа присяжные заседатели!
Тут в зале прокатился недовольный гул заждавшегося долгожданного зрелища народа. А Плевако снова:
- Господа присяжные заседатели!
Тут уже зал взорвался возмущеннием, воспринимая все как издевательство над почтенной публикой. А с трибуны снова:
- Господа присяжные заседатели!
Началось что-то невообразимое. Зал ревел вместе с судьей, прокурором и заседателями. И вот наконец Плевако поднял руку, призывая народ успокоиться.
- Ну вот, господа, вы не выдержали и 15 минут моего эксперимента.
А каково было этому несчастному мужику слушать 15 лет несправедливые попреки и раздраженное зудение своей сварливой бабы по каждому ничтожному пустяку?!
Зал оцепенел, потом разразился восхищенными аплодисментами.
Мужика оправдали.


Трогательно, правда? Особенно про зал, который "разразился восхищенными аплодисментами". Грипп переходит в желудочный.
Из описания речи зашитника в деле об убиении офицером Александром Бартеневым артистки Марии Висновской:
Может быть, в самом сложном для себя положении Плевако как защитник оказался на процессе Александра Бартенева 
в Варшавском окружном суде 7 февраля 1891 г., но именно здесь он произнес одну из самых блестящих своих речей, которая неизменно
 включается во все сборники образцов русского судебного красноречия. Корнет Бартенев 19 июня 1890 г. в своей квартире застрелил популярную 
артистку императорского Варшавского театра Марию Висновскую. Следствие установило, что убийца и его жертва любили друг друга. Бартен
ев ревновал Висновскую, а та не очень верила в его любовь. По словам Бартенева, подтвержденным записками Висновской, они в последний вечер 
договаривались уйти из жизни: он убьет ее, а потом – себя. Бартенев, однако, застрелив ее, стрелять в себя не стал. Сам факт убийства он не только 
не отрицал, но и добровольно сообщил о нем своему начальству сразу после случившегося.

Плевако в самом начале своей трехчасовой защитительной речи (I. 136–156) объяснил, чего добивается зашита, – не оправдать 
подсудимого, а лишь смягчить «меру заслуженной подсудимым кары». Не позволив себе бросить малейшую тень на репутацию Висновской
 (хотя даже обвинитель говорил о «темных пятнах» в ее жизни), Федор Никифорович очень тонко «анатомировал» преступление Бартенева: «Бартенев 
весь ушел в Висновскую. Она была его жизнью, его волей, его законом. Вели она – он пожертвует жизнью.Но она велела ему убить ее, прежде чем убить себя. 
Он исполнил странный приказ. Но едва он сделал это, он потерялся: хозяина его души не стало, не было больше той живой силы, которая по своему произволу
 могла толкать его на доброе и на злое». В заключение своей речи Плевако воскликнул: «О, если бы мертвые могли подавать голос по делам, их касающимся, 
я отдал бы дело Бартенева на суд Висновской!».
Бартенев был приговорен к 8 годам каторги, но Александр Третий заменил ему каторгу развалованием в рядовые.
Тоже победа гуманизма и русского судебного красноречия - не знаю, над чем. Над здравым смыслом, ИМХО.
В общем, дорогие френды и френдессы, как заболеете - читайте судебные материалы 19 века. Они оказывают исключительно успокоительное воздействие. Жизнь человека дороже
 всяких реформ, в самом деле. Отдадим Бартенева
на суд Висновской. С восклицательным знаком. Она умерла, и судить никого не может. Но звучит эффектно и трогательно.
Гуманно. И, как законный результат такого гуманизма - то, что батоно Коба Джугашвили и камрад Вова Ульянов мотали из ссылки раз по семь-восемь не дрогнув, а мы с вами сидим
там, где сидим:)))) На самом деле между тем, что можно безнаказанно шарашить надоевших жен и актерок, взревновавши, и между тем, что не сажали революционных пассионариев,
существует прямая причинно - следственная связь.


Но не будем об этом думать, а то грипп в башке перейдет в грипп в желудке:)))
П.С. У меня какая-то сплошная задница с табулированием текста: его просто не происходит, когда печатает, функция таковая умерла как класс, и потому это все выглядит так странно:)))
Сорри.И не форматится ни черта, так что если вам френдленту скрючит, проявляйте русский гуманизм и списывайте на то, что у меня температура:)))

Comments

[alexadr2.livejournal.com]

Согласен с Вами, Скво, что духовенство и монашество - не однородная масса, не все идеальны и не все они соблюдают "букву закона" - также как и все остальное человечество. Как говорится, в каждой семье ни без урода. Наблюдал священника, беспробудно дружащего с зеленым змием и с бодуна орущего прямо в святом храме на сотрудников. Достаточно много властных, буквально использующих людей в своих интересах, считая себя полновластными хозяевами храма, а не его служителем, не добрым слугой и покровителем прихожанам. Некоторые из нынешних батюшек поддались общему настроению обогащения, и ничуть не удивлюсь, если у таких служителей обнаружатся валютные счета в оффшорных зонах, где-нибудь на Сейшельских островах или на Гибралтаре. И что тут удивительного: сейчас время такое – все наши доморощенные буржуи живут именно так. При желании можно обнаружить и высокий монашеский чин с высшим духовным образованием из-за своих меркантильных интересов занимающийся подковерными многоходовыми манипуляциями и действующий исподтишка, перешагивающий через людей, пользуясь своей властью и забывая о христианской любви, лицемерно проповедуемой с амвона. Все это, к большому сожалению и огорчению, имеет место быть в повседневной жизни. Не случайно так сложно ныне возобновить деятельность Московской Покровской общины сестер милосердия, дававшей кров, одежду, пропитание и образование сиротам и обездоленным детям, заботившейся о больных и престарелых неимущих гражданах, выхаживавших раненых воинов. На все это нужно иметь огромную любовь и самопожертвование. Даже сам вопрос о ее возрождении стараются обходить стороной. Обращался и к Высшему руководству Патриархии, и к некоторым священникам, но все отмалчиваются или устно выражают поддержку, но официально вмешиваться не хотят. А тем временем из Православного Прихода создали некий православно-старообрядческий конгломерат: все что угодно, лишь бы не возрождать здесь обитель милосердия. Мой сайт существует примерно с ноября прошлого года, за это время его посетила не одна сотня людей, но ответов на опрос – только 14! А темы форума, если и просматривают (более 150 просмотров), но также обходят молчанием. Что это – равнодушие? Боязнь? Однако, все же в среде духовных лиц доля отрицательных героев, значительно меньше, чем в современном секулярном, эгоистичном мире. Мне доводилось встречаться с чистыми, благородными и светлыми лицами духовного звания, не ищущими своих корыстных интересов, источающими любовь к ближнему и готовыми придти на помощь.
Повторять даже мимоходом, без всякой нужды и без всякой выгоды для себя чьи-то чужие выдумки и продолжать распространять гадость про хорошего человека, не вникнув в суть вопроса - разве это есть хорошо? У Кони и игумении Митрофании, несмотря на антагонизм их положений - обвинителя и подследственной – сложились хорошие доверительные взаимоотношения. Это видно и из воспоминаний Кони. И хотя А.Ф. поверил в виновность игумении, но тем не менее относился к ней уважительно, чего не скажешь о представителях московской прокуратуры и адвокате Плевако. Даже начальник московских жандармов генерал Слезкин обратил внимание на «несдержанность выступлений» последних на судебном процессе по делу игумении Митрофании в октябре 1874 года. Красиво говорить речи - это еще не показатель внутреннего содержания человека. Если человек умен, то в порыве удовлетворения своих страстей такой человек может принести людям больше неприятностей и горя, нежели если он был бы поглупее. Горе - от ума.
Возможно, что Кони был единственным человеком, не заинтересованным в признании ее виновной, но дело взяли в свои руки московская прокуратура и «московский златоуст», а Кони отодвинули на задний план: в Петербурге было заведено только одно дело – по векселям купца Лебедева, а в Москве талантливые обвинители сумели сочинить аж два дела – по бумагам Медынцевой и Солодовникова.
(Из-а ограниченного допустимого объема переношу остальное во вторую часть монолога).